Trigger Whiskey

Юрий Бельский, виски, дайвинг


На правах рекламы!

Есть в Питере один закрытый мужской клуб. Элитный. В общем туда можно попасть только по рекомендации какого-нибудь члена этого клуба. Основал этот клуб господин Огородов. Он был бард, старичок, умница и поэт. Он был из этой когорты туристов вечных и бардов плана Окуджавы. 

Суть клуба такова. Это банный клуб. Люди собираются всю неделю и в пятницу идут в баню, предварительно вы
брав баню подходящую всем клубным людям. Там они, что естественно, парятся, беседуют, а потом едут на квартиру к старику Огородову, где пьют самогон «Огородовка». Это у Невы, на Гагаринской, что в общем достаточно дорого для квартиры. Ну кто хочет, само собой. Кто не хочет, тот вообще не пьет, а кто-то, что приветствуется, приносит алкоголь с собой и еду какую-нить, что тоже необязательно конечно. 

Мужики пожрать любят обычно и это делает коллектив сплоченным, а сам клуб радушнее. Но иногда, за редким исключением, туда пускают и женщин тоже кстати, что удивительно для непрофессионала. Но это, как вы догадались, само собой должен быть какой-то особый случай, и только если по большой любви естественно. 
Ну, бабы, сами понимаете, они способны и спорить по пустякам, да и, откровенно говоря, да и зачастую, могут и лишнее сболтнуть. 
Наконец господа, сами понимаете, что женщина на корабле это не к беседе о высоких материях, ясен пень само собой. 

Там люди опять же беседуют, кто-то играет на гитаре, а кто-то соотвественно не играет и не слушает. Сам Огородов играл, Растеряев Игорь, а больше его отец на самом деле, ну и много разных людей, которых вы конечно не знаете, поскольку в клубе не состоите. Вот такие там традиции. Такой клуб. 

Но пришло время и Огородов умер. Старый он был, лет 80 наверное. Осталась только лишь его любовница и жена, которая моложе его лет на 40. Так вот она сделала так, что традиция не была потеряна и каждую пятницу все эти люди по прежнему собираются и после бани приходят в дом к Огородову, а квартира к ней перешла, и говорят обо всем высоком, красивом и великом. Клуб живет, а с ним и память о старике Огородове. 
Не весело конечно, но оптимистично. Увы, господа!

И я там был как-то, мед-пиво пил, но юрин Триггер Виски пока еще там не пробовал, хотя говорят, что он на разговоры пробивает, а порой даже на бестактные!!! В нем дух свободы и о него исходит запах победы! 

Хотя, как вы уже догадались, сделан он по старинным рецептам людей, которые в силу своей скрытности, пожелали остаться неизвестными, закулиса можно сказать, люди, которых узнать лично можно только если быть представленным, ну и фантазия моего брата, само собой, а она, как многие знают, богата весьма! ))

Закон Открытого моря часть 1

Cлoво «кораблекрушение» находится в том же смысловом ряду, что и «Дети капитана Гранта», «Капитан Немо», «Всадник без головы» и «Оцеола – вождь семинолов». Кораблекрушения встречаются в детских книжках про пиратов и героев, и каждый порядочный мужчина детского возраста мечтает стать его участником.
Чем старше становится человек, тем это желание становится меньше, банальный здравый смысл начинает теснить романтику и, наконец, полностью ее вытесняет. Романтика вообще из человеческой жизни уходит в какие-то далекие сферы. Череда понедельников и пятниц не предлагает в своем однообразии ничего неожиданного и необъяснимого.
Человек привыкает измерять каждый свой шаг скучнейшим здравым смыслом, настолько привыкает, что, даже оказавшись в эпицентре самого фантастического чуда – в упор не замечает его.
Многие по инерции ищут чуда в путешествиях, приключениях или армейской службе.
Людям кажется, что смена житейских декораций приведет к чудесным переменам в жизни – занудный тип станет весельчаком, тыква превратится в карету, а какой-нибудь Сванидзе в крысу…

Кажется, что главное в этом деле – оказаться в экзотическом месте подальше от дома.

Я тоже так думал когда-то, но, оказавшись от дома очень далеко – на Тихоокеанском флоте, с первых же дней понял, что это не так. Несколько тысяч километров от родного города не приблизили ни чуда, ни романтики. Размеренный порядок жизни, ежедневный прием пищи в одно и то же время, корабельные приборки, дисциплина и жесткая иерархия человеческих взаимоотношений не оставляли романтике никаких шансов.
Мелкие судовые работы и устав корабельной службы настолько полно заполняют матросское существование, что это военно-морское занудство проникает даже в сновидения.
Никаким детям капитана Гранта здесь места не остается.
Подъем и спуск флага, вахты и приборки, восходы и заходы солнца происходят строго по уставу. Ни шагу в сторону.
За несколько месяцев службы я почти смирился с подавляющим превосходством флотской дисциплины над человеком и законами природы.
И правда начинало казаться, что распорядок дня побеждает все, что дышит и надеется. Но неожиданно выяснилось, что не все так просто.

Оказалось, что жизнь на корабле может подчиняться и каким-то иным законам, кроме устава и приказов начальников.
Это были Законы Открытого моря.
Они возвращали на корабль дух свободы, доблести и чести.

Когда корабль стоит у пирса, все мысли командования заняты тем, как бы побольше занять матроса, чтобы на посторонние мысли времени не оставалось.
В океане же все моряки заняты своими делами, а на размышления о том, как бы испортить свободное время рядовому составу у командиров уже не остается никаких сил.
Фридрих Великий говаривал, что война портит солдат.
Он имел в виду то, что солдат во время военных действий становится более самостоятельным, а после войны он не так хорошо ходит строем и не так тщательно чистит сапоги.
Перефразируя Фридриха можно сказать, что открытое море ужасно портит военных моряков. Матрос несет свою вахту, следит за порядком на своем боевом посту, починяет сломавшиеся механизмы и при этом вообще не делает ничего абсурдного – например, не слушает политинформаций и не отрабатывает строевой шаг на берегу…
Молодые матросы практически уравниваются правами со старослужащими – словом, море заставляет всех играть по своим правилам.
Когда мы выходили в океан, у меня было ощущение, что все ужасно рады этому изменению правил.
Молодые рады тому, что их будут меньше шпынять, служилые мореманы Российского флота рады, что могут проявить свое мастерство, а офицеры наконец-то чувствуют себя моряками, а не военными чиновниками.

Большинство наших боевых кораблей не так уж часто выходят в открытое море, поэтому сам факт выхода из порта уже является значимым событием. Настолько значимым, что это явление обставлено целым рядом обрядов.
У нас, например, каждый матрос, впервые вышедший за боновые ворота, должен был выпить залпом плафон морской воды с каплей солярки. Это что-то вроде обряда инициации у бушменов Африки и папуасов Новой Гвинеи.
Мальчик становится мужчиной.

Все понимают, что за боновыми воротами находится какая-то другая жизнь, которая не подчиняется никаким конституциям, государственным правилам и обеденному расписанию…
Абсурдный процесс распития соленой воды с соляркой на самом деле не более абсурден, чем ветер, волны и выпрыгивающие из воды дельфины. Этот обряд просто предупреждает о том, что человек сейчас столкнется с другим миром и нужно быть готовым к встрече с какой-то новой и неизведанной реальностью.

Мне всегда было интересно наблюдать за этим противоборством между законами открытого моря и корабельной дисциплиной. Сталкивались два начала: человеческой организованности и стихии, ничем не организованной. На мой взгляд, силы были приблизительно равны.
Открытое море, конечно, расшатывало дисциплинарные устои, но не могло сокрушить их окончательно. После дальнего похода все как правило возвращалось на круги своя: дисциплина восстанавливалась, командованием снова объявлялась война свободному матросскому времени. Здравый смысл исчезал, не оставив никаких следов, так, как будто его никогда и не было на корабле.
Я часто думал, что нужно для того, чтобы закон открытого моря победил корабельный устав? Вывод напрашивался только один – победа могла быть только при полном нокауте одного из противников. Иначе говоря, корабль должен просто утонуть.
С одной стороны мне очень хотелось увидеть сокрушительное поражение всех уставов, с другой я очень смутно представлял себе свою собственную роль в этой ситуации. Если корабль утонет – мы утонем вместе с ним и не сможем быть зрителями этой картины, так что и отпраздновать победу не получится.
Единственный вариант, как мне казалось, был таков: во время шторма корабль выходит из строя, а нас спасают какие-нибудь японские рыбаки.
В Японии мы едим много риса с креветками и вместе с гейшами любуемся на гору Фудзи. Потом нас отправляют на белом пароходе в компании с японскими туристками во Владивосток через Лиссабон или Одессу.
Вот такие пожелания.

Продолжение на стр. divingempire.net/ndlblog/blog/201.html#axzz1iP3O2myQ

Закон Открытого моря часть 2

Часть 1 на стр. divingempire.net/ndlblog/blog/202.html#axzz1jXhCz3Ff

В свой первый выход в открытое море я выполнил все положенные обряды: и соленую воду выпил, и солярку, после чего пошел готовиться к своей вахте, которая наступала через несколько часов.
Готовиться к вахте, т.е. просто отдыхать, я мог на своей койке, упав на которую тут же заснул. Проснулся я минут за пятнадцать до начала вахты.
Довольно сильно качало – это был не шторм, а просто океанский накат. Голова моя уже кружилась, меня подташнивало, а вкус морской воды с соляркой никуда не исчез. Запах солярки ощущался с каждым вдохом. Я подумал, что если мне сейчас так плохо, то на вахте может быть и еще хуже. Старшие товарищи сказали, что для улучшения самочувствия нужно опустошить желудок. Приняв это к сведению, я вышел на верхнюю палубу, перегнулся через борт и попытался осуществить задуманное. Ничего не получилось – водяные брызги только освежили меня, появилась бодрость и уверенность в себе – тошнить перестало.
Я вошел внутрь, там было не так свежо как снаружи и не было брызг – снова стало тошнить… Я опять вернулся на палубу и ситуация повторилась – свежий ветер и брызги опять привели меня в нормальное состояние.
Стоило мне войти внутрь, как снова подкатывалась тошнота. Я раз пять ходил туда и обратно с одним тем же результатом!
В конце концов, стало понятно, что последовать совету старших товарищей мне не удастся и надо идти на вахту, так как есть. Оставалась еще пара минут. Я решил спуститься в умывальник, засунуть голову под холодную воду и в таком виде пойти на свой пост: к пульту управления машинной установкой.
С мокрой головой я вышел из умывальника, и вдруг передо мной сверху по трапу со скоростью горной лавины скатился моторист Антонов. Волосы у него стояли дыбом, он дико вращал глазами и пытался жестикулировать. Он явно хотел проскочить в умывальник на той же скорости, с какой слетел по трапу, но это у него получиться не могло, поскольку я собой закрывал проход. Он поднял на меня глаза и наверно хотел что-то произнести, но вместо этого из открытого рта мне под ноги вылилось все, что он ел вчера и сегодня, а также морская вода с каплей солярки. Внимательно посмотрев на все это, я невольно ответил ему тем же.
Неожиданная дуэль завершилась вничью, и удовлетворенный я пошел нести свою службу.
С тех пор меня больше не укачивало.

В тот поход мы провели пару месяцев около острова Итуруп – это один из островов, которые сейчас требуют японцы. Наши водолазы пытались помочь десантному кораблю сойти с мели.
Согласно закону Фридриха Великого мы уже достигли определенного уровня испорченности: спали в свободное время, ловили рыбу и даже курили в неположенных местах.
С каждым днем вкус свободы чувствовался все больше и больше.
Закон открытого моря все больше увеличивал диапазон своего действия.
При этом само море в этом деле сокрушения уставного порядка никак не участвовало. Оно требовало от нас всех быть моряками и только.
Море просто наблюдало за нами, и у меня было ощущение, что оно вот-вот вмешается в нашу жизнь более ощутимо.
Так и случилось.

Сначала объявили штормовое предупреждение, затем прозвучали команды
— Корабль к бою и походу приготовить!
и
— По местам стоять, с якоря сниматься!
А затем мы уже были в открытом океане. На Курильские острова пришел тайфун и десятибалльный шторм.

Спастись мы могли только как можно дальше от берегов, поскольку никаких закрытых бухт поблизости не было.
Мореходность корабля никак не соответствовала силе тайфуна, но как бы ни бросало нас на волнах в открытом море, там было намного безопаснее, чем у скалистого берега.
Корабль кидало в разные стороны, он ложился то на один борт, то на другой, то вставал на дыбы форштевнем кверху, то наоборот зарывался носом почти вертикально в воду, выбрасывая на воздух корабельные винты, словно огромные пропеллеры.
Как я понял, командир пытался маневрировать так, чтобы всего этого не происходило, но силы были неравны, мощности двигателей явно не хватало.

При обычном океанском накате кого-то укачивает больше, кого-то меньше; кто-то себя чувствует немного лучше, кто-то немного хуже.
Морская болезнь – штука не простая, как оказалось. Сильный шторм проводит жесткое разделение, команда делится на две неравные части – на тех, кто в восторге от происходящего и на тех, кому хуже, дальше некуда. Первая часть ощущает неожиданный прилив сил, бодрости и веселья, вторая – пребывает в стабильном кошмаре и нескончаемых мучениях.

Мне повезло оказаться в первой части, с усилением шторма только начинавшаяся было тошнота, исчезла, голова прояснилась, меня охватил какой-то яростный азарт и бурная радость от этого ощущения силы и свободы.
Я как будто попал в резонанс с духом открытого моря.
Сраженные морской болезнью в каютах лежали мои командиры.
В пункте управления машинными установками между электрощитом и переборкой лежал старшина машинистов. Он лежал, растопырив локти в разные стороны, пытаясь таким образом зафиксироваться в пространстве.
Командир мотористов в свободное от вахты время стоял на четвереньках в своей каюте, уткнувшись лицом в небольшой тазик.
Пункт управления машинными установками или ПУМУ представлял собой средних размеров каюту с множеством электрических щитов и креслом для дежурного. Кресло было вращающимся и привинченным к полу. В кресле сидел я и наслаждался процессом победы открытого моря над уставом, иерархией и дисциплиной.
В моем боевом посту собрались все свободные от вахты и способные радоваться жизни – человек пять-шесть веселых головорезов.
Я сидел в рабочем кресле, вцепившись в него руками и ногами, а мои гости приспосабливались, кто как мог.
Те, чьи габариты позволяли, втискивались между трубами. Кто-то сидел на полу, упершись ногами в электрощит. А один самый ловкий, словно мартышка висел на одной руке, уцепившись за металлическую скобу наверху – он раскачивался в такт ударов волн с сигаретой в зубах, словно огромная люстра с маленькой лампочкой.
Комичный вид всех присутствующих еще больше усиливал накал веселья, улыбки до ушей и радостно сверкающие глаза демонстрировали полную победу закона открытого моря над всеми уставами мира.

Приборы на щите показывали какие-то страшные цифры, говорящие о том, что главные двигатели уже на пределе. Я доложил об этом командиру по корабельной связи. Тот мне ответил, чтобы я вытащил в машинное отделение командира БЧ-5 капитан-лейтенанта Чуканина. К общему сожалению, он относился к той части команды, которую шторм не радовал. Стоя на четвереньках в своей каюте и уткнувшись головой в жестяной таз, Чуканин проклинал тот день, когда поступил в военно-морское училище.
Приказ командира так и остался висеть в воздухе — с колен этот офицер так и не встал.
Я вернулся в ПУМУ и доложил командиру о том, что его приказ выполнен, но командир БЧ-5 на вахту все равно не придет.
Известие о Чуканине и его позиции у жестяного таза еще больше подняло градус веселья в моем боевом посту. Если дизеля заглохнут, мы помчимся по воле волн – куда глаза глядят…
Можем налететь на ближайшие скалы, а можем оказаться в Японии или в Австралии, а может вообще занесет на какой-нибудь архипелаг Туамоту.
Кто-то вспомнил и о Таити – там растут пальмы и ходят обнаженные девушки… Найдут нас там не скоро, а за это время мы успеем наесться бананов и перезнакомиться со всеми девушками.
Фраза «матрос спит, а служба идет», в этом случае приобретала бы совсем другое звучание.
Конечно, нас рано или поздно найдут. Не потому найдут, что мы кому-то очень нужны, а просто потому, что в мире существует равновесие между законом открытого моря и дисциплиной. Каким бы бесконечным ни было море, всегда существует берег, в который оно упирается.

Полной бесконечности не существует. И как бы в подтверждение этой мысли из динамика раздался голос командира
— Всем держаться, кто за что может! Выбрасываемся на берег!
Об этом маневре я когда-то читал, то ли у Жюля Верна, то ли у Джека Лондона.
При невозможности бороться с волнами корабль выбрасывается на пустынный песчаный пляж. Я не стал долго раздумывать, где и когда читал о подобной акции, а просто последовал указанию командира и вцепился руками во все, во что смог вцепиться.
Через несколько мгновений раздался мощный глухой удар по всему корпусу корабля, потом последовал второй удар уже поменьше, а затем все стихло…
Тайфун отправил нас в нокаут.
Качка прекратилась.
Корабль лежал на борту.

Палуба превратилась в переборку, а переборка стала палубой.
Через несколько секунд погас свет, и остановились все двигатели. Наступила тишина. Мы открыли люк на палубу и словно танкисты после боя вылезли наружу.

Стояла лунная ночь и первое, что я увидел, была широкая песчаная полоса дикого пляжа, а в нескольких метрах от нас стоял огромный экскаватор. После грохота машинного отделения шум моря казался совсем незаметным. Бурное веселье закончилось. Я сел на крышку люка и закурил.
Здесь был берег, и это не был пляж кораллового острова. Это был остров Итуруп. Вместо девушек с кокосами нас встречал одинокий трактор.
Один за другим начали распахиваться задраенные во время шторма корабельные люки и двери. Жизнь налаживалась…

Мы потерпели кораблекрушение! Я почувствовал себя счастливым человеком. Что бы ни писал Жюль Верн в своих книжках, он вряд ли испытывал что-нибудь подобное в реальной жизни.
А здесь все было на самом деле. И даже трактор, кем-то брошенный на пляже, только подчеркивал реальность происходящего.
Таитянские красавицы в тот момент были бы просто перебором…

Иногда я думаю, что жизнь спланирована по законам литературного жанра: все происходит по какому-то профессионально составленному сценарию.
Законы моря чередуются с законами берега.
Когда-то на пляже стоят экскаваторы, а когда-то – девушки с кокосами.
И девушки и кокосы, кстати, никуда не делись — я с ними встретился потом на других островах, гораздо южнее Курильских.

Искусство кулинарии

Каждый раз слыша словосочетание «искусство кулинарии» я задумываюсь о том, насколько это справедливо, т.е. является ли кулинария искусством.
Музыка в наушниках, живопись в музеях, архитектурные сооружения на улицах были когда-то сотворены их создателями, созданы давно и многие существуют в веках.
Все мы знаем, что Пушкин – гений, не только потому, что нас этому учили в школе, а потому, что именно он написал например:

Люблю тебя Петра творенье,
Люблю твой строгий стройный вид,
Невы державное теченье, береговой ее гранит!

Достаточно просто выйти на Дворцовую набережную, чтобы убедиться в точности и правильности этих слов.
Точно также и с другими произведениями любых других гениальных авторов. Включил – послушал… и согласился, взглянул и восхитился, прочел и воодушевился!
А с кулинарией все не так. Какой бы гениальный повар ни кормил Пушкина и как бы сам Александр Сергеевич им ни восхищался, мы не можем разделить этого восхищения.
Было произведение, да сплыло, были тарталетки с трюфелями да все вышли, только Пушкин и оценил.
«Капитанская дочка» осталась, а тарталетки – нет; какое же это искусство, раз в веках не остается.
Кулинария — это скорее какое-то явление природы, такое же, как цветение орхидей или пение птиц. Оценить может только тот, кто непосредственно присутствует при этом или тот, кто прочитал воспоминания какого-нибудь талантливого очевидца.
Ближе всего наверно к кулинарии искусство создания скульптур из песка или льда — также бескорыстно и недолговечно.
Как и в любом другом творчестве главное в кулинарии — это чувство гармонии.
Как художник накладывает краски в определенных сочетаниях, так и кулинар создает разные оттенки вкуса.
И также, как любое гениальное произведение, произведение кулинарное оставляет, как говорил Пушкин: «… долгое, иногда вечное воспоминание.»
Не каждому человеку повезло столкнуться с кулинарным произведением, которое запало бы в душу, и воспоминания о котором сохранилась бы на всю оставшуюся жизнь.
Мне в этом отношении повезло. Я прикоснулся к этому искусству и память об этом до сих пор живет в моем сердце

Дело было на четвертый день моей службы в военно-морском флоте.

В первый день этой службы, то ли по ошибке, то ли в целях воспитания в будущих матросах силы воли и пренебрежения к трудностям, нас забыли покормить. Так что, я съел только два апельсина, взятых из дома.
На второй день нас привезли во флотскую воинскую часть, в так называемый полуэкипаж под Калининградом. В этом месте мы должны были ждать своей дальнейшей судьбы — в каких точках нашей необъятной страны и на каких кораблях нам придется провести ближайшие три года своей жизни.
Мне выдали форму и накормили — это была перловая каша с несоленой селедкой. Селедку я съел с хлебом, а кашу не смог.
Это же меню повторилось еще и еще раз. В промежутках между употреблением селедки и каши мы маршировали на плацу. Иногда в качестве отдыха нас заводили в кинозал, где мы смотрели патриотические фильмы и киножурналы «Новости дня».
Маршируя на плацу, засыпая на скрипучей койке и наблюдая за подвигами Котовского на киноэкране, я обнаружил, что стал мечтателем или точнее нет — у меня появилась мечта.
То есть, конечно, мечты у меня были и раньше, но они были какие-то общие, не конкретные.
Например, когда-то я мечтал стать археологом и жениться на Лене Алешиной; мечтал о том, что Земля сдвинет свою ось и холодное Балтийское море станет теплым Черным морем, в котором можно будет купаться каждый день…
В общем, мечты были разные, но как-то не было одной конкретной, ради которой я был готов пойти, как Ломоносов пешком из Холмогор до Москвы или Васко да Гама вокруг мыса Доброй Надежды. Не было такой мечты, о которой я бы думал ежесекундно, каждое мгновенье, мечты, которая даже ночью преследовала бы меня.
Первые три дня службы мне эту мечту подарили.
Я стал мечтать о котлетах…
Когда я утром уходил в военкомат, бабушка дала мне большой пакет с едой. Там было много всякой еды: котлеты, сладкие булочки, апельсины и даже термос с чаем.
Но я знал, что уезжаю не на пикник, а служить Родине и потому решил, что весь этот туристический набор выходного дня никак не подходит будущему ветерану будущих войн. Из всех бабушкиных деликатесов я оставил себе только два апельсина, которые благополучно съел сразу в самолете.
Оказавшись наедине с несоленой селедкой и несъедобной кашей, я быстро понял, что был не прав по отношению к бабушкиным котлетам. Они стояли у меня перед глазами и днем, и ночью. А когда я понял, как огорчил своим отказом бабушку, то к котлетным видениям прибавлялось и чувство раскаяния в содеянном.
Четвертый день начался, как обычно, с зарядки и марша на плацу. Я уже так привык жить со своей мечтой, что решил — в ближайшие три года мне, вероятно, придется думать только о ней — в моих видениях котлеты лежали в приоткрытом полиэтиленовом пакете, холодные и слегка развалившиеся.
Я мечтал именно о таких просто потому, что не мог идти против правды жизни. Ведь эти котлеты, пусть и мысленно, я носил с собой уже несколько дней, так что горячими они не могли оставаться и в пакете они, конечно, немного развалились.
Мои рассуждения о правде жизни прервала команда:
— Стой!
Строй остановился.
— Сейчас ваш взвод отправится в камбузный наряд! — отрывисто и четко произнес старшина второй статьи. Он также добавил, что завтра нас раскидают по разным учебным отрядам, а сегодня нам повезло – там, куда мы идем, нас ожидает много вкусного.
После команд:
— Равняйсь! Смирно! Шагом марш!
мы строем отправились на камбуз. Там произошло распределение работ: одни отправились в варочный цех, другие — в хлеборезку, третьи — в посудомойку.
Самое счастливое место досталось мне — я был назначен помощником гарсона в офицерскую столовую.
Специальный кок готовил специальные еду для офицеров и совсем не селедку с перловкой. Тут была гречневая каша с мясной подливкой, яйца, белый хлеб, масло и что-то еще.
Задачей помощника гарсона было донести эту роскошь в офицерский обеденный зал. На поднос я должен был поставить тарелки с едой и расставить их на офицерские столы. Старший гарсон нарезал хлеб тонкими ломтиками, а масло кубиками. Я помогал ему во всем. Когда масло закончилось, он попросил меня достать из холодильника новый большой кусок. Я открыл дверцу холодильника, достал масло и вдруг увидел на нижней полке кастрюлю с котлетами. Они совсем не походили на бабушкины, можно даже сказать, не имели с ними ничего общего, кроме названия, но тем не менее это были котлеты, а не мираж.
Я понял, что мой час настал. Старший гарсон стоял ко мне спиной и был занят каким-то кулинарным процессом. Я быстро достал из кастрюли котлету, забросил ее в рот и проглотил. Потом через долю секунды я забросил вторую, затем третью, четвертую и пятую. Пошуршав для порядка бумажной упаковкой, я закрыл холодильник и передал масло гарсону. Жизнь приобретала яркие краски.
Из столовой послышались голоса — это пришли офицеры на завтрак — начиналась моя работа. Я поставил на поднос четыре тарелки с гречкой и подливкой и понес в обеденный зал. Идти нужно было метров двадцать по слабо освещенному коридору. Начав этот путь, я понял, что жизнь на сегодня удалась. Если я смог съесть пять котлет за несколько секунд, то здесь этих секунд было столько, что и не сосчитаешь — хватило бы на то, чтоб съесть несколько бегемотов.
Идя по коридору, из каждой тарелки я выуживал по куску мяса. Таким образом, за каждый проход от кухни до столовой офицерский состав части недополучал четыре куска мяса.
На каждый стол нужно было поставить масло, яйца и белый хлеб. Осознав свои возможности скоростного поглощения еды, я почувствовал уверенность в собственных силах и твердую надежду на будущее.
Я твердо стоял на земле и понимал, что все мечты сбываются.
Я понял также, что именно в этом неосвещенном коридоре я смогу осуществить самые неожиданные кулинарные прорывы.
Например, бутерброд паровозного типа.
Паровозного, потому что составляющие этого бутерброда – хлеб, масло и яйцо съедались не вместе, а по очереди.
При движении по коридору я успевал почистить яйцо и проглотить его, аккуратно сложив скорлупу в нагрудный карман. На последней секунде коридорного перехода, уже у входа в столовую, я забрасывал в рот еще и кусок масла – вдогонку за первой частью бутерброда.
Если бы кто-то из офицеров в тот момент ко мне обратился, я вряд ли смог бы что-либо ответить. Но никому не было до меня дела — с фонарными столбами разговаривают чаще, чем с помощниками гарсонов. Я спокойно уходил с подносом в одной руке и с куском белого хлеба в другой.
На обратном пути я отправлял этот хлеб к первым составляющим бутерброда: яйцу и маслу.
Все это продолжалось не менее двух часов. Трудно сказать, сколько мяса и бутербродов с яйцом не досчитались господа офицеры.
За паровозным бутербродом последовали и другие кулинарные открытия.
Все это таинство, как я уже сказал, проходило в полутемном коридоре.
Кому-то я нес кофе с молоком, кому-то добавку каши с мясом, кому-то яйца, кому-то компот. И я поглощал это все во всех мыслимых и немыслимых сочетаниях, например, компот с яйцом или кофе с маслом.
Эти два часа работы научили меня искусству кулинарии на всю оставшуюся жизнь — при небольшом выборе продуктов всегда можно создать нечто, что доставит не только сиюминутное удовольствие, но и останется в памяти на долгие годы.
Готовое блюдо появлялось собственно уже в желудке и это было моим ноу–хау — личным вкладом в искусство кулинарии.
Как раз минимум ингредиентов дает настоящему художнику возможность раскрыть самые потаенные тайны гармонии.
Я сочинял все новые и новые блюда и удивлялся, как раньше не дошел до этих открытий. Правда, ко второй половине офицерского завтрака я почувствовал, что понемногу начинаю терять скорость реакции, точка насыщения была давно уже пройдена. Я ел уже впрок — на годы вперед.
Все результаты кулинарных открытий уже давно битком набили мой живот. Туда же переместились и оставшиеся холодные котлеты из холодильника.
Мои глаза уже мутно смотрели на мир, а ноги очень осторожно несли туловище.
Последние полчаса мной двигало только чувство долга. Командирский завтрак заканчивался. Накормив последнего офицера, я вернулся на кухню и тяжело плюхнулся на скамейку.
Да, искусство кулинарии не доступно слабым людям, но даже сильные должны отдыхать.
Я откинулся спиной на стену и по устоявшейся за последние дни привычке собрался было помечтать, но вдруг понял, что мечтать мне уже не о чем. Кастрюля с котлетами давно уже была съедена, а их светлый образ был уже многократно отполирован гречневой кашей с мясом, хлебом, яйцами, компотом и кофе с молоком.
Я почувствовал душевное опустошение, которое охватывает каждого художника после завершения работы над своим творением.
Кончились часы и минуты ожидания встречи с мечтой. То, что было далеким и недостижимым, стало реальностью. Что может быть тяжелей реализованной мечты…
Еще недавно жизнь была такой простой и понятной: я мечтал о котлетах, а теперь у меня этого не было. Я понимал, что открыл новую страницу в искусстве кулинарии, но на душе все равно было грустно.
Я сидел с полузакрытыми глазами и безразлично наблюдал за большим черным тараканом на стене. Он был голоден и суетлив…
Мои размышления прервал старший гарсон
-Ну что, молодой, устал? Голодный, небось? Садись, поедим.
Он поставил передо мной большую миску мяса с подливкой, тарелку с яйцами, хлеб и масло.
Я тяжело вздохнул и молча съел все, что он мне предложил. Было понятно, что это уже лишнее, но линия сюжета должна быть последовательной и я обязан выполнить свой долг до конца.
Едва я успел допить последнюю чашку кофе, как услышал команду нашего старшины:
— Третий взвод — на построение!
На плацу нам объявили, что на этом камбузный наряд заканчивается, через сорок минут придут автобусы, и нас, наконец, распределят по другим частям. Объявив об этом, старшина улыбнулся и сказал:
— И еще одна хорошая новость для вас… — Он сделал паузу, еще раз скомандовал: — Равняйсь! Смирно! На обед шагом марш!
Я промаршировал в обеденный зал вместе со всеми. От правды сюжета я не отклонялся — съел положенную кашу и все остальное…
Перед посадкой в автобус у нас было несколько минут для перекура.
— Наверно последний раз в жизни поели… — философски заметил мой товарищ, прислонившись к забору и глубоко затянувшись сигаретой. В ответ я только пожал плечами. Искусство и философия всегда идут рядом…
В отличие от собеседника я не был столь пессимистично настроен. У меня просто не было сил ему возражать.
Кулинария, как и всякое другое искусство, забирает человека целиком, без остатка и на пустые разговоры уже и правда не остается сил.

Осада крепости

Как известно, три с половиной миллиарда людей на земле с детства интересуются военным делом: играют в солдатики, разведчики, казаки-разбойники, наконец просто дерутся. Другие три с половиной миллиарда всегда с интересом наблюдают за первой половиной. То есть, можно сказать, что равнодушных в этом деле нет. Хотя, конечно у всех людей разные вкусы. Кому-то нравится атаковать, кому-то обороняться. Кто-то побеждает героизмом, кто-то использует научный расчет…
На мой взгляд самым интересным видом военного искусства является осада крепостей. Просто так выйти в чисто поле и подраться может каждый дурак. Выстроить солдат можно в виде фаланги как это делал Александр Македонский против персов, а можно клином как тевтонские псы-рыцари перед Ледовым побоищем. Выбор невелик и разнообразием не блещет.
А вот взятие крепости – искусство, требующее изощренного ума, мужества и терпения. Крепость готовят к осаде с начала ее постройки — стены толщиной в метр, водяной ров вокруг, узкие бойницы. И вся эта красота долгие годы, а иногда и столетия проводит в ожидании нападения… А уж когда враг появляется, то ему и кипящую смолу за шиворот приготовят, и булыжник величиной с дыню на голову пристроят. Много секретов бережно хранится за крепостными стенами…

Зная обо всем этом, только очень смелые и расчетливые люди могут решиться на осаду. Никто не знает сколько сюрпризов им будет преподнесено, и найдется ли достойный ответ на все возможные подарки. Я видел очень много разных крепостей и крепостных стен. Все выглядят очень сурово и неприступно. Тем не менее, брали и таллинский Вышгород, и башни Эдинбурга.
Брали хитростью и измором, с помощью новейших изобретений, с помощью доблести и подлости, с помощью угроз и шантажа.
Непростое это дело взятие крепости, непростое и почетное…

Мне однажды посчастливилось поучаствовать в долговременной осаде одной крепости и победить.

Когда-то я учился в медицинском институте. Не понятно, как я там оказался, сам удивляюсь до сих пор, но это так.
На территории нашего учебного заведения было много разных зданий — корпусов. В них размещались научные кафедры – разные там биологии, микробиологии, биофизики… Каждый корпус имел свой номер. Например в корпусе №3 находились кафедры анатомии, физиологии и гистологии.
С этой вот последней кафедрой у меня и возникла неразрешимая проблема. Почему-то именно на гистологии от студента требовали наличие мастерства рисовальщика. Требовали, конечно, не только от меня, но и от всех будущих врачей вообще. Рисовать нужно было с натуры. В качестве этой натуры выступали объекты, которые можно было разглядеть только под микроскопом. Нужно было в стиле соц-реализма изобразить миоциты, моноциты, лимфоциты, тромбоциты – иначе говоря клетки разных тканей организма.

К моему удивлению на нашем курсе учились сплошь талантливые рисовальщики. Они на раз вырисовывали цветными карандашами какие-нибудь замысловатые клетки селезенки, за что очень быстро получали зачеты. У меня же с этим были большие проблемы. Чего бы я ни изображал, как бы точно ни прорисовывал то, что видел под микроскопом — ничего не нравилось моим преподавателям. Им, почему-то не нравилась моя авторская манера письма.
Ближе всего к гистологии по стилю приближался, на мой взгляд, известный художник русского авангарда Василий Кандинский. Его композиции под номерами 18, 19, 21 и 35 до сих пор являются лучшим изображением дистрофических гепатоцитов – клеток печени алкоголика. Но до уровня мастерства Кандинского мне было так далеко, что и представить невозможно.

Надо сказать, что в свободное от гистологии и вообще от учебы время я работал водопроводчиком в хозяйственной части нашего института.
Мы с моим товарищем Юрой Куличкиным утепляли батареи на крышах, меняли прокладки в трубах и иногда помогали старым мастерам устанавливать новые унитазы.
У Юры были те же проблемы с гистологией, что и у меня.
Корпус №3 грозно нависал над нами, как Николай Валуев над Костей Цзю и Джеки Чаном.
Это была действительно неприступная крепость, взять которую с ходу не получилось ни у меня, ни у Куличкина. Наши живописные произведения безжалостно отвергались преподавателями, и после приступа нас сбрасывали обратно в зимние сугробы. Новые волны атаки с новыми рисунками ждала та же участь.
Подходило время выхода на сессию, а третий корпус оставался непокоренным. В этом корпусе кроме гистологии находились также кафедры анатомии и патологической физиологии. Там никто не требовал живописных шедевров, и проблем у нас с ними не было. Дурную славу корпусу приносила только гистология. У защитников этой крепости было какое-то свое непонятное нам, мистическое представление о рисовании.
Обойти этот форт Байярд с тыла или взять измором не получалось никак.
Наши рисунки не нравились и все. Мы пытались перерисовывать картинки у наших друзей один в один, но это тоже не прокатывало. Сессия приближалась, а зачета все не было. К тому же зимой оказалось неожиданно много работы и по водопроводческому делу.
В промежутках между починками кранов, мы с Юрой упражнялись в рисовальном искусстве. После всех наших многократных неудач с походами в третий корпус, мы уже готовы были пасть духом и сдаться. Оставался всего один день перед экзаменом, а у нас все еще не было зачета. Надо было готовиться к последнему штурму.
Дело было на дежурстве.
Мы надеялись, что у нас будет хоть несколько часов свободного времени, и нам все-таки удастся создать хоть что-нибудь подходящее для получения зачета. Мы раскрыли свои альбомы, заточили карандаши и начали перерисовывать картинки из альбомов наших более удачливых сокурсников.
И тут в хозчасти зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал оттуда о страшном событии – в хирургии на крыше прорвало трубу. Мы схватили ящик с инструментами и помчались туда, чтоб заделать пробоину или, в крайнем случае, геройски закрыть ее своими телами.
Провозившись на крыше около часа, и наложив временный пластырь на дыру в трубе, мы сели передохнуть. Для того, чтобы заделать пробоину более основательно, нужно было приложить много усилий и вероятно провести весь остаток ночи возле нее.
К проблеме с гистологией добавилась еще и проблема с трубой. Обе эти проблемы надо было срочно решать.
Мы бросили жребий, разделив таким образом обязанности. Один пошел рисовать, другой остался укреплять трубу. Рисовать пошел Юра, а я остался с трубой. Смениться с дежурства мы должны были только утром.
Оставшись на крыше, я пытался делать все что можно, чтобы вода больше не текла. Я действовал как матрос в задраенном отсеке подводной лодки, у которого было только два пути — или выжить вместе с лодкой или пойти с ней вместе на дно. А в трубе тем временем появлялись все новые и новые трещины, из которых небольшими фонтанами пробивалась ржавая вода. Тут и опытному водопроводчику пришлось бы непросто, не то, что мне.
Я метался от одной пробоины к другой, пока неожиданно не увидел рядом с собой Юру.

— Ты зачем пришел, все уже нарисовал так быстро?
— Нет, бесполезно все это… а один ты здесь не справишься.
— А рисовать когда будем?
— Николаич сказал, что не надо нам ничего рисовать. Сказал, чтоб мы спокойно трубу делали.
— Он что ли за нас зачет сдавать будет?
— Именно Николаич и будет, он мне честью поклялся.

Николаич был нашим начальником — старый водопроводчик с тысячелетним стажем. Молодые ученые становились учеными не молодыми, доценты профессорами, профессора академиками — все менялось в медицине, не менялась только фигура Николаича. Он знал каждую трубу в нашем институте, каждую батарею и каждый кран. Во всем городе и всей области не было больше таких специалистов. Он помнил всех профессоров и доцентов, когда те еще были студентами. А с академиком Баировым в довоенные годы пил пиво в ларьке на углу Матросова и Карла Маркса.

В общем, теоретически зачет по гистологии он действительно мог сдать. Вся надежда оставалась только на него. Трубу с Юрой мы починили, в конце концов, как раз к концу нашего дежурства.
Утром, придя в хозчасть, мы обнаружили там мертвецки пьяного Николаича.
— Так что с зачетом то?
— Все путем. Слов на ветер не бросаю, — сказал Николаич и отключился.

Гистология у нас начиналась в три часа, и поскольку мы сильно сомневались в способности Николаича сдержать слово, то потратили оставшееся время на тренировку в рисовании. Победить врагов нужно было сегодня, а ничего другого, как прямой атаки в лоб у нас не было. Ничего у нас не было. По законам военного искусства сторона идущая в наступление должна иметь трехкратное превосходство в живой силе и технике, а тут с голыми руками и дурацкими рисунками приходилось идти на пулеметы противника.
Мы грустно подошли к третьему корпусу, поднялись на второй этаж, и с тяжелым вздохом предъявили преподавателю свои рисунки.
Еще более грустный преподаватель, даже не взглянув на них, молча взял наши зачетки и расписался там. Нам в глаза он при этом не смотрел. Было такое ощущение, что он чем-то ужасно расстроен.

— Это Николаич постарался, сдержал слово, — сказал Юрик.
— Интересно, чем он мог его так достать? Не иначе как всю семью в заложники захватил.

Мы терялись в догадках, какое же волшебное слово знал Николаич, которое позволило нам без потерь и без единого выстрела взять неприступную гистологическую крепость …

Немного позже мы спокойно сдали и экзамен по гистологии.
Профессор, ставя мне оценку «хорошо», смотрел на меня с виноватым видом, словно извинялся за что-то.
Мы не понимали причину столь серьезных перемен в отношении к нам, но ответа никто дать не мог. Преподаватели молчали, а Николаич на две недели ушел в тяжелый запой.

Истина открылась нам только в следующем семестре.
Николаич – вот кто был мастер по взятию крепостей! Он подошел к захвату третьего корпуса как у Шекспира Генрих Пятый Ланкастер при взятии Гальфлера. Защитники замка сдались на милость победителя после грозной речи этого английского монарха.
А Николаич оказался даже круче Генриха.
Он даже не ходил на гистологию. Ему лень было подниматься по лестнице наверх. Просто зашел на кафедру физиологии, что была на первом этаже, и сказал профессору Зайчику, чтобы его рабочим, студентам 213-й группы, срочно поставили зачет по гистологии.

Зайчик ответил, что он был бы рад, но он не может этого сделать, потому что он не гистолог, а физиолог, а так для друга готов на любой каприз.

Николаич почесал затылок, немного подумал и сказал:
— Знаешь, Зайчик, я в ваших науках не очень разбираюсь… Физиология там, гистология…
— Стояк то у вас на весь корпус один, как кран перекрою, так эта физиология из унитазов на всех этажах и полезет. Вы уж сами между собой как-нибудь договоритесь, интеллигентные же люди…
После чего он спокойно удалился, забрав в качестве трофея литровую канистру медицинского спирта.

Я не знаю, учился ли когда Николаич в академии генерального штаба, но третий учебный корпус он взял без единого выстрела и по всем правилам военного искусства.
Никаких длительных осад и лобовых атак.
Ключ от самой неприступной крепости лежит в канализации…

Материализм и эмпириокритицизм

Когда-то после школы я успел поработать в Эрмитаже грузчиком.
Работа заключалась в том, что надо было грузить произведения искусства, которые периодически прибывали к нам из-за рубежа. Это были выставки из Британского музея, Лувра, Прадо а также других известных и неизвестных музеев. Присылали нам естественно сплошные шедевры, а однажды даже привезли очень дорогой подарок — картину Франсиско Гойи, художника, произведений которого до сей поры не было в Эрмитаже. Привез ее Арманд Хаммер — большой американский друг Ленина, Троцкого и Бонч-Бруевича.
Как нам рассказывала учительница, после революции Хаммер подарил Ленину вагон с зерном. А Ленин ему подарил пару вагонов с картинами Рафаэля и Леонардо да Винчи. В общем, на старости лет мужику стало неудобно, и он решил подарить музею хоть что-нибудь — например, картину Франциска Гойи «Мадонна в окошке». Это название, правда, дал картине не автор, а я, потому что настоящее название картины уже никто не помнит.
Через несколько лет выяснилось, что настоящего названия картины не знал даже сам Гойя, поскольку никогда этой картины в глаза не видел. Арманд Хаммер подарил Советскому Союзу полную туфту, подделку, которая, по мнению специалистов, по стилю очень походила на другие картины великого испанца. Над «Мадонной в окошке» славно потрудился какой-то неизвестный современный автор.
Но этот автор был большой молодец — картина ведь понравилась и директору Эрмитажа, и нашей учительнице и разным другим учительницам. Все были в восторге. Подделка обнаружилась случайно. Просто потому, что Хаммер был объявлен жуликом самими американскими властями. А, если бы Хаммер не прогорел, то картина бы до сих пор вдохновляла на подвиги директоров, учительниц, экскурсоводов, и, вообще, значительный отряд нашей интеллигенции.
Но каков художник… Скопировать стиль мастера дело то не простое…
Мне было жаль, что я так и не узнал его имени, а ведь нам было бы, о чем поговорить. В каком-то смысле мы с этим человеком были коллегами. И не только коллегами – наши астральные пути пересекались с одними и теми же людьми.
Его картина оказалась в Петербурге благодаря В.И. Ленину, а я же однажды лично написал работу В.И. Ленина « Материализм и эмпириокритицизм».
Дело было во время службы в Военно-Морском Флоте Советского Союза…
На флоте понедельник – день политзанятий. Это означает, что с девяти до двенадцати всех матросов загоняют в кают-компанию.
И, обычно, откомандированный человек из штаба, объясняет матросам политику партии в течение трех часов. Всем хочется спать – в кают-компании душно, но все обязаны не только слушать, но и записывать. А потом такие тетрадки проверяются. Поскольку периодически каждый слушатель засыпает минуты на две — три, то тексты в тетрадках очень похожи, через страницу на них проходят забавные вертикальные линии, поскольку рука засыпает вместе с матросом. Но это только по понедельникам.
А еще периодически устраивалась такая штука, которая называлась ленинский зачет. Это когда много матросов собирают вместе и какой-либо выдающийся матрос читает доклад. За что этого выдающегося чем-нибудь награждают – отпуском, увольнением или снятием взыскания. Докладом обычно считался реферат по произведениям какого-нибудь классика марксизма-ленинизма. Желающих обычно было не много, но иногда они находились.
У меня никогда не было намерения участвовать в этом деле, в каком либо качестве, но однажды я поменял свое мнение. Сколько-то лет исполнялось В.И. Ленину, и наш замполит обратился ко всем с вопросом:
— Кто может написать какой-нибудь реферат по работе Ленина?
Несколько томов этого автора стояло у нас в кают-компании и добровольцу предлагалось выступить в качестве лектора, а в качестве приза выступало увольнение на берег. Когда замполит произнес эти слова, я инстинктивно поднял руку вверх, даже не задумываясь, каким путем увольнение мне достанется. Вообще словосочетание «увольнение на берег» производит магическое впечатление на любого матроса, но уж и на меня конечно. Но тут я оказался единственным кто готов был так напрячься ради увольнения.
— О какой работе Ленина вы будете докладывать? — спросил меня замполит.
— Вы уже знаете, что будете конспектировать?
— Конечно, знаю, — сказал я. Отвечать надо было быстро и уверенно.
— Какую же?
«Материализм и эмпириокритицизм» – отрапортовал я бодро (где-то, наверное, я слышал это название…)
Меня внесли в какой-то список и, сообщили, что 22 апреля я должен буду прочитать реферат по работе Ленина в доме моряков. Через некоторое время я узнал, что мое выступление было утверждено высоким начальством, и пути назад уже нет.
Я подумал, что смогу переписать книжку часа за четыре, а для увольнения на берег четыре часа писанины не такой уж большой труд. До моего выступления оставалось еще два месяца, время я всяко бы нашел, благо ленинские труды стояли в кают-компании на виду. Начать работу можно было в любой момент, и я не очень торопился. Никуда книжки эти не денутся, не детективы же, почитать никто не возьмет…
Наступил апрель и однажды я обнаружил, что день рождения Ленина приближается, а к реферату я еще и не приступал. Сегодня может еще и рано, но завтра может быть поздно — подумал я и бодро направился в кают-компанию к работам великого классика революции.
Посмотрев, пять или шесть томов, которые там стояли, я обнаружил, что нужный мне том отсутствует. Дело осложнялось. Выяснив, что «Материализма и эмпириокритицизма» на корабле нет, я решил обратиться к замполиту, с просьбой поменять мне тему доклада. Реакцией было полчаса концентрированного мата и сообщение о том, что я уже никогда не попаду в увольнение, а искать для меня работу Ленина в городскую библиотеку он не побежит.
— Так может, я сам поищу — спросил я.
В ответ я услышал еще получасовой поток брани, и, наконец, политруковское резюме – отныне мне не видать увольнения как своих ушей, даже если я перепишу всего Ленина. Но в данной ситуации из-за того, что под угрозой честь корабля и самого замполита он отпускает меня в увольнение в городскую библиотеку в свободное от работы время. То есть с шести до десяти вечера. Так же было сказано, что поскольку эта работа Ленина очень большая, то приступать я должен сегодня же, чтобы успеть ко дню рождения вождя.
Слушая ругань командира, я думал, как удачно я выбрал тему доклада — вместо одного увольнения у меня, их наберется пять или шесть. В тот же вечер я быстро собрался, получил увольнительную, и направился в город. В библиотеку.
В увольнительной был написан мой маршрут, и никуда отклоняться я не мог. Но меня это не смущало – я шел на работу как на праздник. Я шел туда, где прекрасные студентки работают над своими конспектами, туда, где обаятельная библиотекарша, смотрит на меня поверх очков и приглашает домой на чай. Я шел туда, где столы и кресла не были привинчены к полу, а сам пол был деревянным и не покачивался под ногами…
В общем, я шел пешком в мечту. Я мог поехать и на автобусе, но пеший переход выбрал сознательно, поскольку на улице была возможность спросить у какой-нибудь девушки дорогу, а возможно и проводить ее домой.
От всех возможностей захватывало дух…
Правда… Ни одной девушки по дороге ни разу не встретил, как не встретил их и в самой библиотеке. Библиотекарша оказалась немолодой женщиной, правда, очень добродушной. Единственное что сбылось – меня угостили чаем прямо в библиотеке, но, появившись там, в первый раз, я действительно был счастлив – я оказался среди книг и почувствовал, что книжное воздержание почти равняется по силе воздержанию мужскому – я не читал ничего интересного уже полтора года. А тут в моем распоряжении были детективы, приключенческие и не приключенческие романы, повести, рассказы, новеллы и эссе….
Я готов был читать все подряд. Терять тут время, конспектируя Ленина, было бы полным идиотизмом.
И я начал читать Карела Чапека, Жоржа Сименона, Джона Стейнбека и даже мемуары Миклухо-Маклая. Все было жутко интересно….
В библиотеке я побывал раз шесть-семь.
День за днем я ходил по вечерам в библиотеку и проглатывал книжку за книжкой. Я уже свыкся, что никаких девушек я по дороге не встречу. Весь день я ждал момента, когда снова начну гулять по набережной Орфевр в Париже, ловить рыбу с Туром Хейердалом на Кон-Тики или плутать в лабиринтах средневековых интриг Мориса Дрюона. Неделя проскочила незаметно, оставалось последнее увольнение, ни одна строчка произведения Ленина так и не перекочевала в мою тетрадку. Остался последний вечер. Наступило время, когда надо было все закончить.
В читальном зале я нашел нужный мне томик Ленина, и положил перед собой.
« Дочитаю я все-таки Сименона, а потом закончу Ленина»,– подумал я, и, ошибся.
Сименона дочитал, а Ленина даже не начал. Ситуация возникла ужасно тяжелая, даже не тяжелая, а просто безвыходная. Все мои увольнения закончились. А реферат я так и не написал, но я все равно был счастлив, поскольку неделю провел в таком замечательном месте, о котором и мечтать не мог. Целую неделю я пребывал в мечтах и грезах. И готов был понести справедливую кару, отсидев хоть месяц на гауптвахте. Я шел счастливый на корабль и ни о чем не жалел. Чем ближе я подходил, тем веселее становился – у меня было то, что уже невозможно отнять. А чем веселее мне становилось, тем забавнее мысли мне приходили в голову. Я представлял себе, как вытянется рожа политрука, когда он узнает, что я читал детективы в библиотеке. Дальше по очереди представлял рожи всех вышестоящих политруков от дивизионного начальства до командира базы. Представлял, как они вытягиваются, и каждая была очень смешной. Я ведь не просто разочаровал своего политрука, я огорчил целую цепочку политруков, ожидающих моего веского ленинского слова завтра с девяти до двенадцати. В веселом расположении духа я поднялся по трапу на корабль.
Потом поднялся в ходовую рубку к политруку.
— Ну как все закончил? — спросил тот механически.
Я еще раз представил, как вытянется его физиономия от моего признания, но смех свой сдержал и только широко улыбнулся. А тут и гениальная мысль пронзила меня. План был готов.
— Так точно все сделано! Просто не Ленин, а мое почтение.
— Ты чего так развеселился? — с удивлением отметил политрук.
— Хорошей работе я всегда рад.
— Ну, все. Иди, отбивайся.
— Есть!
Я пошел к себе, как положено, постирал робу на завтра. И после того как прозвучала команда отбоя, пошел в кают-компанию. Там взял первый попавшийся томик Ленина, открыл его на первой попавшейся странице и принялся за работу. Работу я озаглавил «Материализм и эмпириокритицизм». Сидя на своей койке и включив боковой свет, я переписывал в тетрадку разные ленинские фразы из разных работ, составляя из них текст, как цветных из камешков Михайло Ломоносов составлял свою мозаику.
Текст получался гладкий, и такой складный, что никто не смог бы сказать вообще, о чем он. Периодически в разные абзацы этого текста я вставлял слова «Материализм и эмпириокритицизм». Это делалось для того, чтобы мои слушатели не забыли о чем собственно доклад. Я так увлекся, что исписал пол тетрадки. Сначала пытался искать смысл в этих предложениях, а потом бросил это занятие и вставлял их просто наугад. Я прикинул, что слова «Материализм и эмпириокритицизм» должны чередоваться через абзац. Главное было, чтобы абзацы были связаны между собой, и тут я позволял себе вставлять свои личные комментарии. Ближе к концу этих комментариев становилось все больше и больше. Потом я понял, что могу сочинять ленинскую работу абсолютно самостоятельно. Вторую половину доклада я состряпал уже сам. Владимир Ильич мне уже был не нужен.
На следующий день с тетрадкой под мышкой я вошел в здание местного дома культуры и в течение двух часов с небольшими перерывами, я рассказывал матросам и офицерам Советской Гавани о том, какую важную роль в современном мире занимает работа Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Доклад был объемным, очень серьезным и очень жизненным. Понять, что-либо из него не смогли бы даже лучшие умы военной контрразведки, а что уж говорить о простых политработниках Советской Гавани.
Я проговаривал в микрофон свой ленинский труд строчку за строчкой и проникался гордостью творца. Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Сама Крупская не отличила бы, где я, а где Ленин…
Завершили мое выступление бурные и продолжительные аплодисменты. Вероятно, всем остальным тоже очень понравилось.
Жаль только, что я так и не узнал, о чем же на самом деле говорилось в той ленинской работе. Наверное, уже не узнаю…
А замполит свое обещание сдержал – никаких увольнений на берег я и, правда, больше не видал, как и своих ушей.
Но я не в обиде на него за это.

Водолаз



Когда-то еще в детстве посещая Эрмитаж и разглядывая развешенные там картины, я пытался представить себе характер их авторов. Просто нечеловеческим терпением нужно было обладать какому-нибудь Снайдерсу, чтоб так точно нарисовать маленьких голландцев, катающихся на коньках или огромных теток продающих овощи и фрукты в зеленной лавке…
А скульпторы были еще круче – «терпение и труд все перетрут» — громадные территории на земле утыканы их произведениями из камня – остров Пасхи, Летний сад, Дворцовая площадь… И все это было создано только с помощью таланта, упорства, молотка и зубила.
Терпение и упорство этих людей приводило меня в восторг именно потому, что сам я этими качествами похвастаться не мог. Мне казалось, что скульпторы обладают какими-то сверх естественными знаниями и способностями, которые позволяют им так методично и неукротимо двигаться к намеченной цели.
Математическая формула профессии скульптора выглядела так –

Талант + Терпение = Монумент + Память потомков

Остаться в памяти потомков мне хотелось с детства, талантов у меня было множество, так что оставалось запастись терпением и создать монумент.
Жаль было только, что ни одного скульптора я никогда не видел воочию. Это было какое-то мифическое племя – что-то вроде древних этрусков.
Нельзя сказать, что я не встречался с по-настоящему терпеливыми людьми. Вовсе нет.
Их всегда полно на набережных Невы, Мойки и Фонтанки. Они стоят там с удочками в руках и часами ловят заблудившуюся селедку.
Стоят они у реки в любое время дня и ночи, пытаясь доказать петербуржцам и гостям города, что терпение и труд – лучше, чем беспутство и гений.
Только вот результатов их упорного и терпеливого труда я так никогда и не видал, чего не скажешь о деятельности скульпторов и художников. Созданные ими монументы маячили из каждого городского закоулка, парка или сквера – бесчисленные всадники, Петры Первые, Пушкины, Ломоносовы, Ленины и Крупские… При этом ни на одной из улиц я не видел ни одного живого скульптора. Это был неразрешимый парадокс.
Если их нет в Петербурге, то где тогда они вообще могут быть?
Ответ на этот вопрос появился совершенно для меня неожиданно – в Военно-Морском Флоте.
Художника звали Саша Шевелев. После школы Саша успел поработать несколько месяцев помощником декоратора Новосибирского оперного театра.
К моменту нашей встречи я уже прослужил около полугода. Его появлению на корабле я очень обрадовался, не потому конечно, что Шевелев был художником, а потому, что он был моим ровесником — годком как говорят на флоте. Как известно, на кораблях вся работа достается молодым и появление еще одного труженика не могло не вызвать радости.
Когда я сам первый раз прибыл на корабль, то был просто изумлен тем бурным восторгом, который был вызван моим появлением. Я не подозревал, что так много людей ждали именно меня на этой боевой единице ВМФ. Сугубо материальная подоплека этой радости обнаружилась через пару часов, когда все молодые отправились чистить трюм в машинном отделении. Для двухметрового Шевелева работа в трюме была конечно самым непростым занятием.

Собственно под пайолами я с ним и познакомился, потом мы продолжили знакомство во время колки льда на верхней палубе, очистке снега, закачке воды и на других очень интересных работах, созданных специально для молодых членов экипажа.

Вообще вся работа на флоте создана как будто специально для того, чтобы воспитать в человеке отсутствие страха перед лицом бессмысленного труда, упорство в достижении бесконечности и главное – терпения в ожидании дембеля.
Не умеешь – научим, не хочешь – заставим.
Если русского матроса научить рисовать или хотя бы лепить из пластилина, то музеи мира содрогнутся от наплыва шедевров из России. В Лувре, в Прадо и в музее Гуггенхайма просто места не останется для гениев-одиночек.
Счастье иностранцев заключается только в том, что у нас во флоте на художников и скульпторов не учат.
Счастье Сани Шевелева было в том, что он обладая талантом художника попал именно на флот. Теперь за его будущее родители могли быть спокойны – именно на флоте из него должны были сделать настоящего гения – художника, а может даже и скульптора!
Это был лишь вопрос времени…

Очень быстро выяснилось, что он умеет петь, играть на гитаре и рисовать, т.е. обладает всеми жизненно необходимыми талантами в военно-морском флоте. И действительно, эти способности были тут же востребованы.
Когда наши старшие товарищи засиживались за кружкой игристой браги, срочно вызывался Саша Шевелев с гитарой для исполнения народных хитов, таких как: «Созрели вишни в саду у дяди Вани» и «Ах, Одесса-жемчужина у моря...»
Командованию же корабля пришелся по душе именно талант художника
Обладая способностями хорошего продюсера, наш боцман быстро разглядел в Шевелеве будущего Глазунова.
Во время субботней приборки Саше достался общественный санузел, который нужно было вымыть с мылом сверху до низу.
Большая приборка обычно проводилась с утра и до полудня. За это время все помещения корабля были отмыты, отчищены и благоухали хозяйственным мылом. Этим мылом пахло всё, кроме одного помещения — того самого, что было доверено Саше Шевелеву.
Гальюн и душевые пахли свежей краской. Оказалось, что Саше сподручнее красить что-либо, чем мыть, о чем он не замедлил сообщить своему непосредственному начальнику.
— Художник, значит… — задумчиво произнес боцман.
— Ну раз любишь искусство — в свободное время покрасишь якоря и кнехты, а потом еще что-нибудь придумаем!
Так Саша Шевелев начал свою карьеру живописца.
Со временем его талант стал очевиден всем: и командирам, и рядовому составу. Саша украшал кают-кампанию к праздникам, рисовал поздравительные открытки офицерским женам, а годкам российского флота расписывал дембельские альбомы. Таким образом его авторитет вырос настолько, что из высших сфер ему поступил ответственный заказ — на медном листе отчеканить изображение В.И. Ленина. Заказ был из серии «или грудь в крестах, или голова в кустах». Под «грудью в крестах» подразумевался 10-дневный отпуск на родину в славный город Новосибирск; а «под головой в кустах” подразумевалось что-то такое страшное, то не могло быть даже произнесено вслух.
Мы все поняли это жест как высочайшее доверие командования. Таким образом, оно признавало за Сашей способности не только художника, но и почти что скульптора.
Ну, во всяком случае, полу-скульптора. Тем не менее это был твердый и уверенный шаг по направлению к компании Фидия, Родена и Вучетича.

Саня взял молоток и зубило, собрал всю волю в кулак и используя свое уже натренированное терпение дней за десять создал блестящий медный шедевр.
Боевое задание было с честью выполнено. Гордый ленинский лик повесили в кают-компании прямо над телевизором.
Почему-то после появления Ленина в кают-компании командир перестал там обедать. Проницательный ленинский взгляд слишком глубоко заглядывал в душу и мешал правильному приему пищи.
В общем, барельеф был действительно произведением искусства. Свой десятидневный отпуск Саша действительно заслужил.
Вернувшись из Новосибирска Саша Шевелев продолжил службу моряка и корабельного художника.
Слава его росла. Частенько на корабль приезжали какие-то высокие начальники с просьбой одолжить Шевелева для оформления ленинских комнат и залов заседаний. Гонорар ему платили такой же, как и великому Ван-Гогу — то есть никакой.
В общем, он зажил настоящей богемной жизнью.

На моих глазах формула Талант + Терпение = Монумент + Память потомков
приобретала реальные очертания. Не было правда еще настоящего Монумента, а с ним и Памяти потомков, но дорога шла в правильном направлении.

Для карьеры художника необходимо иметь любовь к рисованию, требовательное начальство и хороший рынок сбыта, плюс конечно еще и практическая жилка.
Саня Шевелев стал народным художником, местным Налбандяном, Глазуновым и Шиловым в одном лице. Слава его загремела по всей Советской гавани.
В общем, следуя динамике событий, о таланте Шевелева вскоре должны были узнать и командующий ВМФ, и Римский Папа, и ген. сек. ООН. Пружина его успеха раскручивалась стремительными темпами.
А служба шла своим чередом: день за днем, месяц за месяцем. Закончилась осень, наступила зима, и наш корабль был отправлен в док для профилактического ремонта.
Во время проведения ремонтных работ нашу команду поселили на берегу, в казарме аварийно-спасательной службы. К этой службе, собственно, и принадлежал наш корабль, а командир ее являлся непосредственным начальником нашего командира. Узнав о том, что в течение нескольких недель величайший художник нашего времени Александр Шевелев будет находиться в его распоряжении, командир аварийно — спасательной службы Худолеев почувствовал тоже самое, что и купец Третьяков при основании Третьяковской галереи.
Капитан второго ранга Худолеев решил, что настоящее искусство должно преобразить вверенные ему штаб и казарму живительным патриотическим светом. Нужно сделать что-то монументальное, что-то такое, от чего у гостей учащенно забилось бы сердце, перехватило бы дыхание, а по щекам покатились бы мужские слезы.
Памятник! Монумент! — неожиданно для самого себя решил он.
Памятник ВОДОЛАЗУ, а заодно и мудрому командиру Худолееву. Главное, что в мире такого памятника нет нигде, а в штабе аварийно-спасательной службы он будет стоять в веках.
Пионеры будут там давать свои клятвы, а лучших из них там будут принимать в комсомол. Памятник будет воодушевлять людей на трудовые подвиги, воспитывать юношество и служить опорой старшему поколению.
Осознав появившиеся перспективы, капитан второго ранга понял: — Или сейчас, или никогда!
Он вызвал Шевелева и поставил перед ним боевую задачу — за две недели сделать памятник. Причем не просто памятник, а памятник ВОДОЛАЗУ. За две недели — это значит к 23 февраля, а тут как раз и командование приедет. В качестве награды — отпуск, в случае неудачи — моральный расстрел на месте, т. е. ликвидация всех привилегии великого художника — В общем, из трюмов вылезать не будешь! Я уж об этом позабочусь.
На Сашино уточнение, что он, дескать, не совсем скульптор, ему был дан отеческий совет не умничать и приступать к работе.
-А из чего делать памятник-то?
-Да из чего хочешь! Хочешь — из бронзы, хочешь — из мрамора! Вон, гранитных валунов сколько на берегу лежит. Отсекай все лишнее и давай вперед! -сказал командир, процитировав одного гения эпохи Возрождения.
— За две недели, наверно не успею...- задумчиво сказал Саша — Может из цемента что получится… и бронзовой краской покрасим. Будет, как Медный всадник.
На том и порешили.
К 23 февраля памятник был готов, его поставили посредине заснеженной клумбы перед входом в штаб. Он сиял бронзовой краской и излучал величайшую боеготовность водолазной и аварийно-спасательной службы. При взгляде на него чувство гордости возникало в душах матросов и их командиров.

Памятник Шевелев сделал за один день. Он развел цемент и залил его в старый гидрокостюм. А как только цемент застыл, он ножницами срезал резину, подчистил шероховатости, покрасил краской — и вот уже готовый памятник засиял в центре штабной клумбы, как большой зимний гладиолус
День 23 февраля стал триумфом капитана второго ранга Худолеева.
Мечты сбываются.
Не за горами был уже и прием детей в пионеры у подножия ВОДОЛАЗА…
Безумству храбрых поем мы песню. Конкуренции у этого монумента в военпорту просто не было. Никаких других памятников – ни Ленину, ни Пушкину. Словом, полный триумф!
В середине марта Шевелев был второй раз отправлен в двухнедельный отпуск на родину…
А сразу после его отъезда в Советскую Гавань пришла настоящая весна. Потеплело, выглянуло солнце, зажурчали ручьи, из Японии вернулись грачи… словом весна!
Потеплел не только воздух, но и земля. Особенно заметно потеплела земля на клумбе под памятником. Твердый ледяной фундамент под ним сначала просел, а потом просто превратился жидкую грязь.
ВОДОЛАЗ не выдержал и упал, воткнувшись своей по-ленински протянутой рукой в рыхлую землю. Поставить его на место больше никому не удалось — он упорно не хотел стоять прямо. Почему-то центр тяжести находился у него именно в правой руке. Дежурный спасатель несколько раз пытался вернуть памятник в первоначальное положение, но каждый раз безуспешно.
После нескольких падений, в конце концов, у ВОДОЛАЗА отвалилась голова, и надломились ноги. Остатки памятника были вскоре отправлены на свалку, вдогонку к обрезкам гидрокостюма.
Штабная клумба снова опустела…

А формула скульптора с тех пор для меня предельно упростилась – скульптором может стать каждый человек, обладающий чувством юмора и матросской (солдатской) смекалкой
Монумент же Саши Шевелева оказался настоящим шедевром, дерзким весенним цветком. Расцвел ненадолго, как подснежник и исчез, оставив после себя только легенду и память потомков.

Бирмингем и Хургада

Часть первая.
Англия. Бирмингем.




Как-то в бытность моего пребывания в Англии, я решил совершить велопробег Бристоль-Бирмингем. Купил карту, сел на велосипед и поехал. Маршрут был составлен таким образом, чтобы избежать скоростных автотрасс, по которым проезд велосипедистам был запрещен. Небольшие, но аккуратные дороги местного значения должны были в конце концов привести меня к намеченной цели.
Я выехал из Бристоля рано утром и в конце дня собирался добраться до района Большого Бирмингема (или графства Вест-Мидланд как называют эту землю жители Соединенного Королевства).
Путь лежал по типично английской местности: небольшие ухоженные поля со стогами сена и пасущимися овцами плавно переходили в маленькие городки с плющами на стенах старинных домов и большими клумбами на главных площадях…
Когда на дороге не было машин, появлялось ощущение, что ты попал во времена Диккенса – все пейзажи вокруг напоминали какие-то книжные иллюстрации или гравюры девятнадцатого века. Время будто застывало…
Как и в любой другой части света, появление в маленьком городе чужого человека вызывает непосредственный интерес у аборигенов. Провинциальная Англия не была исключением. Когда я тормозил у какого-нибудь паба чтобы уточнить дорогу, все посетители дружно и наперебой начинали объяснять мне лучшие пути выезда и чертить на салфетках планы развязок городских магистралей.
Причин особенно спешить у меня не было, и я с удовольствием останавливался выпить чашку чая. Почти все пабы были очень древними, «добрая старая Англия» просвечивала тут из-за каждой барной стойки.
Я с интересом вступал в беседы, а у меня как у иностранца интересовались впечатлениями об Англии. Один бармен попросил меня поставить в свой магнитофон русскую кассету. Я дал кассету с песнями Шевчука. После 5 минут прослушивания он спросил — - Это наверное песни протеста?
— Нет – ответил я – Это про осень
— И вторая тогда про осень, наверное?
— Вторая про последнюю осень
— А чего-нибудь про лето у него нет?
Про лето ничего на кассете ничего не оказалось, что заметно огорчило моего собеседника. Жизнерадостный и улыбчивый бармен представлял собой уже десятое поколение барменов этого города.

Тихая неспешная жизнь провинции не менялась веками. Тут жили герои Диккенса, Конан-Дойля и Джейн Остин. За живыми изгородями и каменными стенами домов они готовили свою овсянку, женили сыновей, выдавали замуж дочерей, пили пиво и играли по вечерам в бридж…
Скорее Темза потечет в обратную сторону, чем изменятся британские традиции. Об этом шуршал каждый камень под колесами моего велосипеда.

Я накручивал милю за милей вдоль полей и лугов Средней Англии, городки менялись один за другим — Страуд, Глостер, Вустер, Нортон…Все они были похожи между собой как гвардейцы королевского эскорта перед Букингемским дворцом. Я подумал что это стабильное однообразие может закончится только государственной границей Великобритании – каменистым берегом Северного моря.
Ближайшее будущее показало, что я сильно заблуждался.
Я ехал уже очень долго и преодолел большую половину пути.
Дорожный указатель подсказывал, что скоро я пересеку границу графства Вест-Мидланд. Путешествие подходило к концу и по территории этого графства мне предстояло проехать до Бирмингема еще часа два с половиной.
По мере приближения к конечной цели я почувствовал какие-то изменения в воздухе — что-то изменилось на улицах. Поначалу я не придавал этому особого значения, думал о чем-то своем и крутил педали. Я не очень глубоко анализировал свои ощущения; что-то было не так, но что я еще не осознавал.
Где-то минут через двадцать после пересечения административной границы, я наконец понял что изменилось — из классического английского пейзажа с двухэтажными домами и красивыми живыми изгородями исчезли собственно англичане. То есть люди, которые там ходили по улицам, вероятно, обладали английскими паспортами и возможно говорили по-английски, но назвать их англичанам язык не поворачивался. Было такое ощущение, что на добрую старую Англию сброшена нейтронная бомба и все англосаксы исчезли, испарились, аннигилировались, т. е. превратились в ничто.
А вместо них какой-то старик Хоттабыч переселил сюда жителей центрального Пакистана и западной Бенгалии. Эти люди имели темный цвет кожи, носили белые шаровары и огромные тюрбаны на головах. Лица женщин были надежно закрыты черными платками, а все мужчины устремляли на меня такие недобрые взгляды, как будто я собирался нарушить покой их гаремов. Куда-то исчезли традиционные английские пабы – вместо них в большом количестве появились мечети с минаретами.
Все это выглядело очень странно и неожиданно. Мысль о том, что здесь можно остановиться и хоть что-нибудь спросить, можно было сразу выбросить из головы. Я понял, что если просто приторможу на своем велосипеде здесь, то это может плохо закончится. Ни тогда, ни потом, ни в одной стране мира я не помню, чтобы люди так недобро смотрели на меня.
В самом глухом африкано-азиатском захолустье аборигены разглядывают иностранцев скорее с любопытством, чем с враждебностью. Здесь же было такое ощущение, что каждый встречный мысленно прикидывал, сколько алжирских динаров можно будет получить от знающих людей, если продать меня в рабство на галеры.

О посещении местного кафе и распитии чая и можно было забыть — быстрей бы ноги унести, точней колеса.
.
Я быстро проехал этот городок и въехал в следующий. Здешние англичане выглядели также, как и предыдущие, разница была только в покрое шаровар и величине тюрбанов. Темнокожесть и недоброжелательность были все теми же. Картина не изменилась и в следующих городах.
Ветер нес с улиц запах перца и чеснока, а голоса муэдзинов гремели из репродукторов. Судя по выражению лиц туземцев, все они активно готовилось к отражению натиска неверных. Я со своим велосипедом был тут явно белой вороной.
Не пересекая никаких государственных границ, я плавно оказался на Среднем Востоке эпохи войны за независимость от английских колонизаторов.
Для тех, кто не был в этой части Средней Англии я бы рекомендовал посмотреть альбом художника Верещагина посвященный завоеванию Туркестана генералом Скобелевым — дервиши, евнухи, павлины, головорезы, башибузуки, магия востока и тд. Сам того, не ведая, великий русский художник-баталист довольно точно изобразил жителей графства Вест-Мидланд.
Василий Верещагин был боевым офицером и делал свои зарисовки, держа в одной руке кисть, а в другой многозарядный револьвер.
Я же был абсолютно безоружен и совсем не умел рисовать, а потому прибавил скорости и оставляя за собой дым от горящих покрышек рванул вперед.
Мелькающие дорожные указатели с надписями – Ханбери, Омберсли, Фекенхем явно и безнадежно устарели — за два часа гонки по Вест-Мидланду я практически побывал в Пенджабе, Восточной и Западной Бенгалии, в Джайпуре и Исламабаде.

Только добравшись до центра Бирмингема, я смог спокойно вздохнуть. Здесь снова была Англия.
Назад я решил ехать на автобусе. На всякий случай.

Часть вторая. Египет, Хургада.
История моего английского велопробега получила неожиданное продолжение через пару лет.
В ту пору я уже работал инструктором по дайвингу в Египте.
Было время зимних каникул, а в это время, как правило, очень много туристов. Мне нужно было приготовиться к завтрашнему погружению, а снаряжения в дайв-центре не хватало. Я поймал машину и заехал в один из дайв-центров, чтобы арендовать несколько баллонов. Шел месяц Рамадан, в это время добрые мусульмане постятся и целый день ничего не едят и даже не пьют. Утолить голод можно только с появлением первой звезды.
Так получилось, что в арабский клуб Хамада я заглянул за несколько минут до появления этой звезды. Во дворе был накрыт праздничный стол и все сидели с ложками наготове.
По обычаю меня пригласили отужинать, пообещав решить вопрос с баллонами после трапезы. Это был обычный египетский ужин с фелаффелем, солеными овощами фасолью и рисом. За столом сидело человек восемь-десять, большинство из которых я хорошо знал. Это были дайвмастеры и турлидеры — веселые, открытые люди, как и большинство здешних обитателей. Разговоры они вели самые обычные – о своем нехитром бизнесе, о туристах, о погоде…
Я уже достаточно давно жил среди египтян и хорошо знал этих людей – одновременно хитрых и доверчивых, артистичных и заносчивых, искренних и себе на уме, наивных простаков и редкостных плутов.
Типичный египтянин, например, охранял резиденцию градоначальника Хургады. Он гордо прохаживался вдоль стены и демонстрировал всем окружающим свою гвардейскую выправку. Когда ему это надоедало, он прислонял автомат к своей будке, вытаскивал из кармана узелок с полураздавленным помидором и козьим сыром, и все это медленно съедал, явно растягивая удовольствие. Широкая улыбка озаряла его лицо и уже не сходила с него до конца дежурства
Автомат Калашникова при этом стоял у стены и демонстрировал окружающим серую масляную тряпку, засунутую в то место, куда должен быть подсоединен магазин с патронами.
Египтяне, занимающиеся дайвингом, оставались такими же улыбчивыми и легкомысленными, как и до вовлечения в этот вид бизнеса.
В комнате было довольно шумно.
Вроде все было как всегда, но я почувствовал какую-то странность в поведении собравшихся. Что-то было не так. Сначала я не понимал что же меня смущает, а потом вдруг все прояснилось – все собравшиеся говорили только по-английски!
Большинство египтян работающих в дайвинге охотно говорят по-английски с иностранцами, но ведь не между собой! Здесь же они даже друг к другу обращались только на чужом языке. Те из них, кто по-английски знал только одно слово «окей» использовали это слово во всех мыслимых интонациях. Знавшие несколько слов щеголяли своей эрудицией и выстреливали их в разных вариантах и сочетаниях.
Спрашивать о причинах этой филологической загадки мне было неловко. Было такое ощущение, что они перед кем-то хвастаются своей образованностью.
Внимательно разглядев людей, сидящих со мной за столом, я обратил внимание на человека, сидящего во главе стола: в отличие от всех остальных египтян, одетых в шорты и футболки, на нем была белая галабия и такая же белая шапочка. Ему было лет 25-30, но, несмотря на свою молодость на этом собрании он выглядел патриархом. С некоторым неодобрением он строго поглядывал на застольное веселье. Было такое ощущение, что он готовится к какой-то речи, в которой собирается отчитать присутствующих за легкомыслие. Наверно из всех виденных мною ранее арабов этот человек был самым арабским арабом — хоть сейчас его в этнографическом музее выставляй в качестве образца арабской нации. Вероятно, это и был тот человек, перед которым бравые дайвмастеры демонстрировали свои познания в английском
Стукнуло пять часов.
— Можно начинать — радостно сообщил один из египтян и потянулся ложкой к тарелке с фасолью. Все дружно схватили свои ложки, но вдруг в воздухе, как выстрел прозвучало жесткая команда
– Стоп
Араб, сидящий во главе стола, а это он произнес это хлесткое слово, обвел всех присутствующих суровым взглядом и добавил
— Еще не время.
Все послушно сели. Самый арабский араб произнес эти фразы на чистом английском без малейшего акцента. Затем он вытащил из недр своей галабии какой-то прибор и уточнил ситуацию:
— Еще одна минута осталась
Все молчаливо согласились. Наступила тишина — стал слышен звук проходящих где-то далеко на шоссе машин и шаги прохожих на улице.
По истечение минуты сидящий во главе стола англоговорящий патриарх встал и прочел длинную молитву на арабском.
— А вот теперь можно и поесть – разрешил он своим слушателям уже на языке Шекспира.
Все снова оживились, замелькали ложки, продолжился обычный застольный разговор. Дайвмастер в футболке с надписью «No money no honey» что-то весело рассказывал о смешных японских туристах. Благодарные слушатели дружно смеялись. Только один человек молча и неодобрительно взирал на происходящее. Это был застольный патриарх.
После ужина я все-таки решил подойти к нему и выяснить кто же он такой. Может великий шейх из Аравии, только вот почему он все время говорит по-английски?
— Вы ведь не дайвер, не так ли?
— Нет, я сюда всего на несколько дней приехал.
-Вас так уважают здесь, Вы случайно не из Медины или Мекки?

Ответ сбил меня с ног!

— Я АНГЛИЧАНИН – коротко произнес он, и уточнил – из Вест-Мидланда, Бирмингем. В Каире учителем работаю
— Чему же Вы учите египтян?
— Я закончил медресе в Вест-Мидланде и обучаю египтян философии и правильному пониманию Корана. К сожалению я не очень хорошо говорю по-арабски. Тяжелая мне досталась миссия, но я с ней справлюсь. Иншалла!
Он грустно посмотрел на широко улыбающегося египтянина в майке с надписью «Пепси –Кола», тяжело вздохнул, сел на придорожный камень и о чем-то задумался…

Через несколько лет, когда президент Египта Мубарак был свергнут каирской толпой, стало понятно, что своей правильной философии вест-мидландские англичане египтян действительно научили. Слишком уж широко те улыбались, радовались жизни и вообще вели себя очень легкомысленно.



Свобода



Лучший способ почувствовать себя свободным человеком на корабле это сесть и перекурить.
Если ты просто сел где-нибудь на юте помечтать о героическом возвращении домой или полюбоваться звездным небом, тебя тут же сочтут шлангом, т.е. бездельником.
Если матрос просто так сидит, значит, он уже сделал всю свою работу, а такого не может быть никогда! Ведь корабль устроен таким образом, что работы на нем просто не может не быть – медные краны темнеют через пару часов после того как их надраили до солнечного блеска, ржавчина регулярно проступает везде, где только можно, на палубу выпадает снег и постоянно гадят чайки…
В общем, не до отдыха трудолюбивому матросу. Не до отдыха, товарищ… А вот перекурить – это святое дело. Во время перекура никто беспокоить точно не будет.
Хочешь – не хочешь, а закуришь. Закурил и … мечтай себе о том, как идешь ранним утром домой по Невскому проспекту или о блинах с медом (конечно после прогулки по проспекту).
Достаточно закурить, и никому до тебя дела нет. Человек при деле – перекур у него.
Каким бы мизерным ни было матросское денежное довольствие, но на сигареты его всегда хватало. Если и кончились свои, всегда можно стрельнуть чужие. Сигареты продаются в военпорту, и их всегда можно купить. Почти всегда, потому что есть одно исключение – ДАЛЬНИЙ ПОХОД!
Во время этого похода корабль в течение нескольких месяцев находится вдали от родной базы, а, соответственно, вдали от табачных киосков. Сигареты закупаются в этом случае впрок. С запасом. А размер этого запаса каждый определяет самостоятельно. Но сколько ни просчитывай будущее, а оно всегда неожиданно.
Сигарет до конца похода не хватает ни-ког-да!
Многие пытались решить эту проблему покупкой большего количества сигарет. Бесполезные хлопоты. Загрузи ты хоть полный трюм этими сигаретами. Все равно к концу похода не хватит. Лучшие матросские умы бились над этой проблемой у нас на корабле, но так ничего и не решили. Кардинального решения проблемы просто не было.
Однако решение все-таки родилось.
Решение неожиданное по форме и справедливое по сути. Если сигарет на всех желающих хватить не может, то их должны иметь люди не только желающие курить, но и готовые приложить максимальные усилия для добычи курева!
А как таких определить? И еще по справедливости?
А вот как – берется пачка сигарет и выдается некурящему матросу (были и такие!) Тот идет в машинное отделение, раскрывает там эту пачку и… прячет сигарету за сигаретой (по одной!) в хитросплетениях проводов и труб. Что-либо найти в этих лабиринтах сможет только очень упорный и целеустремленный человек, а именно таковым и является человек, который действительно хочет курить. Именно курить, а не просто так за компанию подымить с товарищами. У всякого пришедшего на поиски с несерьезными намерениями всякое желание покурить пройдет за время поисков. Трудно найти спрятанное, но можно…
И в этом главный смысл изобретения. Теперь каждый знал, что безвыходной ситуации быть не может. И если ты остался без курева, это еще не тупик и не конец философского бытия – ведь там, где-то в трюме машинного отделения лежит сигарета. Где-то там, среди дизелей, электрогенераторов, котлов и насосов лежит надежда…
И даже если ты искал и ничего не нашел, это не повод для отчаяния… Ты знаешь, что если будешь упорным и терпеливым, все равно найдешь. Сигарета, спрятанная в проводах, была такой же невидимой и такой же реальной, как родной дом. Символ надежды и награда за терпение…

… Заканчивался третий месяц нашего похода. Корабль стоял на рейде острова Итуруп. До родной базы оставалось еще неделя или две. Я нес вахту дозорного по кораблю. Совершив очередной обход, я зашел в радиорубку и сел в кресло радиста. Кресло было вертящиеся и очень удобное. В нем можно было раскачиваться в такт музыке. А музыка зарубежных радиостанций рекой лилась из добротных военно-морских наушников.
Было часа два ночи, все спали. Все кроме меня и дежурного по кораблю мичмана Жиленкова – командира БЧ-5 – машинного отделения.
В промежутках между обходами корабля я вообще-то должен был находиться в ходовой рубке. Но все спали, Жиленков был где-то далеко, а радиорубка был открыта… Из соображений конспирации я сидел в темноте, не включая свет. Казалось, что я единственный, кто не спит сейчас на всем Тихом океане. Мерцающие огоньки приборов горели как звезды на маленьком корабельном небосклоне. А в наушниках у меня звучали Bee Gees – песни из фильма «Лихорадка в субботу вечером». Музыка из другого мира. Мира, где люди не носят бескозырок, сидят в кафе, знакомятся с девушками, покупают хорошие сигареты… Да… Неплохо бы покурить…
Надо спуститься в машинное и поискать курево.
Не очень, правда, хотелось встречаться со старшим механиком. Надо будет ему что-то объяснять, рассказывать про спрятанные сигареты всякое такое…
После получаса, проведенного в радиорубке, я настолько мысленно улетел в другие миры, что встречаться и разговаривать с каким-либо офицером или мичманом нашего корабля не было желания. Мы были друг для друга людьми из разных вселенных.
Я нахожусь тут по призыву и, в конце концов, вернусь домой – туда, где на вечерних улицах горят огни как тут в радиорубке. А эти люди тут находятся по собственной воле. Им не нужны эти огни. Да и звездное небо им, кажется, не нужно. Они добровольно отказались от собственной свободы. Она для них – тяжелая ноша. Вся их жизнь регламентирована корабельными и общевойсковыми уставами. Все запрограммировано – сегодня лейтенант, потом старший лейтенант, потом капитан-лейтенант, а потом… в общем скучно перечислять. Нам никогда не понять друг друга.

Курить хотелось все сильнее. Я вздохнул и отправился на поиски сигаретного клада.
В машинном отделении никого не было. «Вот и славно» – подумал я и начал поиски. Я исследовал все тайники у обоих дизелей, у грунторазмывочного насоса, у основного и аварийного генератора… Ничего нет. Ладно, еще не вечер… Есть и другие закоулки. Наверняка что-то есть за трубой главного котла.
Я вскарабкался на котел и стал обшаривать пространство за ним.
Внезапно я услышал, как кто-то спускается по трапу. Дежурный! Я соскочил с котла на пойолы. Получилось все очень быстро и очень громко. Алюминиевые пойолы машинного отделения не предназначены для бесшумных прыжков. Каждый шаг сопровождается грохотом, а уж прыжок с полутора метров тем более. Как выяснилось, прыжок был еще и не очень скоростным, потому как на месте приземления меня уже ждал дежурный по кораблю мичман Жиленков.

 Дозорный! Что это вы делали на трубе??
 Да так, проверял все ли в порядке…
 Аа… Так будем правду говорить или как?

Пришлось рассказать правду. Как бы странно она не звучала. Спрятанные сигареты и все такое…
Жиленков молча меня выслушал.
Потом вдруг спросил – очень хочешь курить?
 Конечно
 Ладно. Все-таки это мое заведование и кому как не мне знать, где и что тут может быть спрятано.
С этими словами он начал шарить руками по тем самым тайникам, где я уже искал и ничего не нашел.
 Товарищ мичман, я там уже искал.
 Ты – это ты, а я – это я.
С этими словами он провел рукой за еще каким-то ворохом проводов и извлек оттуда целую пачку болгарских сигарет с фильтром.
 Их искал? Держи – сказал он, развернулся и быстро вышел из машинного отделения.

В изумлении я взял сигареты и механически раскрыл пачку.
Интересно как это так получилось. Этой пачки там просто не могло быть. Ни сигареты, ни тем более пачки сигарет. Я же проверял. Да и сигарет с фильтром там не могло быть по определению. Матросской зарплаты на них не хватало. Спрятаны были сигареты «Прима», а не эти… Откуда они взялись?? Мичман их так быстро нашел… Да он сам их туда и подложил! Других вариантов и быть не могло. Подарил мне свои сигареты… А почему просто так не отдал? Загадка…

Но задавать вопросы было уже некому, и я поспешил обратно в радиорубку.
Там я снова включил музыку и закурил. Вахта продолжалась… Музыка продолжала литься из наушников, и я снова мысленно бродил в другой вселенной – там, где горят городские огни и гуляют свободные люди…
Крутя в руках найденную пачку сигарет, я представлял себя свободным человеком, сидящим в вечернем кафе. Конечно, за моим столиком сидели красивые свободные девушки и с упоением слушали мои истории о морских приключениях… Bee Gees пели песню про то, как было бы здорово вернуться в штат Массачусетс. Я мысленно заменял этот американский штат на свой родной город, и песня, таким образом, пелась прямо про меня…
Рано или поздно, но я вернусь домой. Моя свобода никуда не денется, надо только подождать какое-то время и как говорил Пушкин – свобода встретит радостно у входа.
Интересно, о чем может мечтать мичман Жиленков? Хороший мужик. Жаль, что выбрал себе такую скучную жизнь. Наверное, у него и представления о таком понятии как свобода не существует. Сигареты вот нашел мне… Странная история…

На следующий день, увидев старшего механика, я хотел было подойти и поблагодарить его за вчерашнюю находку, но вдруг понял, что не смогу этого сделать – просто объяснить не смогу за что благодарю. За что конкретно?

И тут я понял, что именно этого мичман и хотел! Чтоб я его НЕ БЛАГОДАРИЛ!
Хотел быть свободным от моей благодарности и признательности.
Свобода – она разная бывает…